Подтекст Клуб | писательские мастерские

Уже сегодня вечером Владимир Кочнев расскажет на открытом семинаре, как зарабатывать поэзией и прозой во ВКонтакте. Как сделать так, чтобы ваши посты видели, читали, лайкали, заказывали тексты. А еще расскажет про короткий практический курс, на котром проведёт вас по авторской методике, поможет внедрить в ваши блоги и получить сотни просмотров. Регестрируйтесь по ссылке. Как вам стихи Владимира? ⬇️

Рубрика «Илья Кабаков делится секретами» У меня с детства привита такая реакция — возможно, от регулярного битья (меня колотили, не переставая, сначала папаша — беспощадно, а потом одноклассники в школе). И вот получилось как у барона Мюнхаузена: он однажды так сильно лупил лису, что она выскочила из своей шкуры и побежала голая. Я давно выскочил из самого себя. То есть, хотя формально я не перестаю жить внутри себя, я при этом смотрю на происходящее с каких-то многократно перемещенных позиций. Я прислушиваюсь к иным голосам, включая и те, что говорят обо мне. Я нахожусь под давлением жуткого объема нарраций — с учетом того, что я вижу каждого из говорящих. Когда я делаю рисунок, я помещаю его на стену и одновременно как бы растворяюсь в толпе зрителей, прислушиваясь к тому, что говорят об этом другие. И я, слыша подобные голоса, стараюсь сделать рисунок таким образом, чтобы он активно участвовал в этой голосовой полифонии. Контакт — это ведь не обязательно ответ или вопрос другому. Это порой всего лишь участие. Я стараюсь не отключать «микрофон» другого. Это важный момент! Я очень хорошо настраиваюсь на тексты, поступающие от других людей. Рисунок (в моем случае) есть истерический феномен, обладающий свойством «слышать» — что в этот момент о нем говорят. То есть не я слышу, а он. И он не остается равнодушным. Он егозит, он старается быть приятным, старается сказать, что «он тоже не дурак». Он тщится отреагировать на огромную лестницу голосов, как, например, «на хуя он это нарисовал» или «это же формализм», и — как бы в финале — «он ведь разрешает проблемы» и т.д. Он в беспамятстве, но не может не встрять, потому что речь без него невыносима. Если не говорят обо мне, значит, я мертв. Смерть воспринимается как неучастие в голосовом контакте. В музее я сгораю от зависти, когда смотрю на Вермеера. Причина в том, что при виде его картин зрители всегда говорят, издают голоса; плохих художников не обсуждают, их как бы нет... Словом, быть в виде картины — это участвовать в разговоре. Качество разговора безразлично.